В двадцать пять Финн стоял под навесом на стройке и смотрел, как тяжёлые экскаваторы всю ночь роют грязь, выдирая спутанную полосу кустарника, пережившую несколько столетий бурь, лишь бы отчёт о начале работ успел выйти до квартальных результатов. Наутро начальник хлопнул его по плечу: хватит пялиться, иди и сделай отчёт о компенсации выбросов покрасивее. Он зашёл в туалет, увидел в зеркале двадцатипятилетнего парня с серым лицом и его вырвало в раковину. Он вдруг понял, что ничем не отличается от тех кустов: его так же подрезали, торопили с созреванием, выжимали досуха и выбрасывали та же машина под названием эффективность и перспективы.
Тяжёлая инфекция лёгких после сорока часов переработки привела его в коридор приёмного покоя. Пока сообщения от начальника продолжали приходить одно за другим, Финн выдернул капельницу из руки, бросил пропуск в контейнер для медицинских отходов, вынул из телефона сим-карту и забрался в рефрижератор со свежей капустой. Полмесяца он проспал в полуразрушенной старой оранжерее на самом краю маленького городка. Когда он впервые ступил босиком в тёплую рыхлую землю и увидел, как сорняк раскалывает брошенный бетонный блок, он спрятал лицо в ладонях и снова начал дышать. Разбитые стёкла он так и не вставил; дикий виноград до сих пор свисает сквозь железный купол.